Чёрный чемодан, отстукавший со мной уже столько вёрст, покорно покатился за мной по перрону нового вокзала Анкары. Анкара, холодная и деловая, уже прощалась со мной стеклянными бликами. Мой путь лежал в последний вагон длинного состава поезда Doğu Ekspresi (номер 22010) — тот, что венчал цепочку. Впереди, меняя друг друга на крутых подъёмах, трудились два дизельных локомотива — DE22079 и DE22016, красные, как спелая хурма, налитая осенним солнцем. Этот стальной караван из дюжины вагонов готовился к долгому паломничеству через всё Анатолийское плоскогорье, предстоящие 1310 километров и 26 часов пути.
В купе пахло свежим бельём и старым деревом. Моё место было нижним, у окна. Скоро к нему добавились двое: индус с усталым, опасливым взглядом и англичанин, чья вежливость была так же непроницаема, как лондонский туман. Я представился, назвав страну. И — о, какая странная химия происходит порой в людских душах! Невидимая стена выросла меж нами мгновенно. Их взгляды, скользящие мимо, их разговоры, быстрые и шипящие, на том самом беглом английском, который для моего уха был лишь потоком невнятных звуков, — всё говорило об одном: я стал для них не попутчиком, а некой аномалией, предметом немого опасения. «Русский» — это слово, видимо, рождало в их головах призраков, не имеющих ко мне никакого отношения.
Наступила ночь. Поезд, взвыв, нырнул в первый тоннель, и за окном, вместо угасающего дня, повисла непроглядная тьма. И тут началась тихая, абсурдная война. Из верхнего окна, с места одного из моих спутников, потянуло ледяным дыханием Анатолийского нагорья. Я закрыл его. Спустя время сквозняк возобновился. Они открывали окно снова, будто проверяя на крепость не столько стекло, сколько меня самого. Я кутался в куртку, смотрел в чёрное зеркало окна, где отражалось освещённое купе, и думал о том, как холодно может быть среди людей.
Днём они исчезали, проводя время в соседнем вагоне-ресторане. Я заходил туда тоже — поесть, размять ноги. Длинные столы, стук посуды, запах кофе. Меню предлагало простое спасение от дорожного однообразия: чай и кофе за пол-евро, тарелка супа — за евро. На горячее — скромный выбор блюд за 4-6 евро, но к каждому непременно приносили корзинку хлеба, салат и оливки — маленькие дары щедрой турецкой земли. Мы сидели в одном пространстве, но в разных мирах.
А за окном плыла, меняясь, Турция. Уходили назад ровные поля, им на смену катились волны холмов, переходящих в суровые, величественные хребты. Я выходил на площадку последнего вагона. Ветер бил в лицо, а под ногами, сливаясь в серую ленту, бежали, бежали рельсы, унося в небытие каждый пройденный миг. Это был гипнотический, очищающий душу танец стали и скорости. На долгих стоянках я сходил на перрон, чтобы вдохнуть воздух иного места. Станция Четинкая (Çetinkaya) с её двухэтажным жёлтым вокзалом и деревом, одиноко растущим у платформы, казалась кадром из старого, доброго фильма. Эрзинджан (Erzincan) позволил увидеть весь наш состав целиком — вереницу вагонов, притулившихся у горной гряды. Я ловил взглядом зелёные огни светофоров — а так же узкие полоски зеленого на фонарях ручных стрелочных переоводов да, зелёные, не как у нас, — и ручные фонари обходчиков, машущих поезду зелёными же флажками, словно приветствуя его в этом суровом краю.
Встречные составы проносились с грохотом: пассажирские, а чаще — бесконечно длинные вереницы грузовых платформ под могучими электровозами E 68018. Мелькали станции-призраки вроде Илыджа (Ilıca) с её крошечным домиком-вокзалом, вокруг которого ютились аккуратные домики, похожие на ульи. Мне говорили, что это «дачи», где нельзя оставаться на ночь — лишь приехать, пожарить шашлык под солнцем и уехать. Странный, на наш взгляд, обычай.
Чем ближе мы были к цели, тем сильнее разряжалась атмосфера в купе. За четыре часа до Карса мои попутчики, к моему изумлению и тайному облегчению, собрали вещи и перебрались в соседнее, освободившееся купе. Их уход был красноречивее любых слов. Что они думали? Боялись ли? Устали ли от этой немой игры? Не знаю. В опустевшем купе воцарилась благословенная тишина, нарушаемая лишь мерным стуком колёс. Последние часы пути я провёл один на один с приближающимся вечером и собственными мыслями. Это одиночество было желанным и сладким.
В Карс мы прибыли точно по расписанию, в 20:20, когда ночь уже полностью вступила в свои права. На перроне, под тусклым светом фонарей, стоял, застыв в вечном ожидании, паровоз-памятник — чёрный, отлитый из самой ночи, немой страж ушедшей эпохи и символ всех путешественников, чей путь заканчивается здесь, у восточных рубежей. Я сделал прощальный снимок, и паровоз замер на нём как вечная точка в конце долгого предложения, написанного рельсами.
Такси, плутая по тёмным улицам, вывезло меня из пустынной зоны вокзала к отелю Cheltikov на улице Yusuf Paşa. Его стандартный двухместный номер, где две отдельные кровати стояли, словно два одиноких острова, стал тихой гаванью после шторма дороги. После суток в тряском купе, в обществе случайных и настороженных попутчиков, простая человеческая тишина за стенами, горячая вода и неподвижная постель казались верхом блаженства. Я бросил свой вечный чёрный чемодан в угол и вышел на балкон. Город спал под низким, мрачным небом, о котором писали путеводители, — небо Восточной Анатолии, видевшее и византийские знамёна, и русские штыки. В этой тишине, пахнущей дымом и холодным камнем, я наконец обрёл покой. Путешествие продолжалось, но теперь оно требовало не движения, а глубокого, внимательного вглядывания в лицо этого сурового, завораживающего края, имя которому — Карс.
Продолжение путевых заметок, где вас ждёт рассказ о самом восточном турецком городе, его древних крепостях, русском наследии и дороге навстречу рассвету над руинами Ани, следует в следующей главе.
Предыдущие главы:
- Глава 1. Осень-2024: Стамбул — Врата Востока и Белградская глава
- Глава 2. Мокра-Гора: Путешествие в сердце «Шарганской Восьмерки»
- Глава 3. Море, которое ждало в конце тоннеля
- Глава 4. Тиватские сумерки: меж яхт и древних камней
- Глава 5. Одиночество на перепутье: от прощания в IST до стального пути в Анкару
- Глава 6. Анкара: суровый лик Анатолии